Таких
озорных ребят, как Филиппка Морозов да Агапка Бобриков,
во всем городе не найти. Был еще Борька Шпырь, но его
недавно в исправительный дом отправили. Жили они на
окраине города в трухлявом бревенчатом доме —
окнами на кладбище. Окраина славилась пьянством,
драками, воровством и опустившимся, лишенным сана
дьяконом Даниилом — саженного роста и огромного
голоса детиной.
Про Филиппку и Агапку здесь говорили: — Много видали
озорных детушек, но таких ухарей еще не доводилось!
Было им лет по девяти. Отец одного был тряпичник, а
другого — переплетных дел мастер. Филиппка —
маленький, коротконогий, пузатый, губы пятачком и с
петушком на большой вихрастой голове. Всегда надутый и
что-то обдумывающий. Ходил он в диковинных штанах —
одна штанина была синяя, а другая желтая, и с бубенчиками.
Эти штаны, как сказывала ребячья молва, он стянул из
ярмарочного балагана от мальчика-акробата. В своем наряде
Филиппка зашел как-то в церковь и до того рассмешил
певчих, что те перестали петь. Церковный сторож вывел его
вон. Филиппка стоял на паперти, разводил пухлыми руками и
в недоумении бурчал:
— Удивительно, Марья Димитриевна!
Агапка был тощим, в веснушках, зоркоглазым и вертким. Зиму
и лето ходил в отцовском пиджаке и солдатской
фуражке-бескозырке. Выправка у него военная. Где-то
раздобыл ржавые шпоры и приладил к рваным своим опоркам.
Агапка пуще всего обожает парады и похороны с музыкой.
Матери своей он недавно заявил:
— Не называй меня больше Агапкой!
— А как же прикажете вас величать? —
насмешливо спросила та.
Агапка звякнул шпорами и лихо ответил:
— Суворовым!
Озорства с их стороны было всякого. На такие проделки, как
стянуть на рынке рыбину и продать какой-нибудь тетеньке,
разрисовать под зебру белого кота, перебить уличные
фонари, забраться на колокольню и ударить в набат, —
смотрели сквозь пальцы и даже хвалили за молодечество.
Было озорство почище и злее, вызывавшее скандалы на всю
окраину. Кривой кузнец Михаиле дико ревновал свою
некрасивую и пугливую жену. Сидит Михаиле в пивной. Звякая
шпорами, подходит к нему Агапка и шепчет:
— Дядя Михаиле! У твоей жены дядя Сеня сидит, и оба
чай пьют!
Обожженный ревностью, Михаиле срывается с места и
прибегает домой.
— Изменщица! — рычит он, надвигаясь на жену с
кулаками, — где Сенька?
Та клянется и крестится — ничего не ведает.
Ошалевший Михайло стучится к Сеньке — молодому
сапожному подмастерью. Выходит Сенька. Вздымается ругань,
а за нею драка. На двор собираются люди. В драку втирается
городовой и составляет протокол. После горячего
препирательства и махания кулаками выясняется, что Сенька
не при чем.
— Я не антиресуюсь вашей супругой, — говорит
он, — немыслимое это дело, так как она похожа на
кислый огурец и вообще кривоногая и карзубая...
От этих выражений кузнец опять наливается злобой:
— Моя жена огурец? Моя жена карзубая? Хочешь, я тебе
блямбу дам? Ра-аз! У-у-х!
И опять начинается драка.
Расстрига Даниил, когда напивался, то настойчиво и зло
искал чорта, расспрашивая про него прохожих.
— Мне бы только найти, — гудел он, пробираясь
вдоль заборов, — я бы в студень его превратил и
освободил бы мир от греха, проклятия и смерти!
К Даниилу мягким шаром подкатывался Филиппка и приставал к
нему тягучей патокой:
— Дядюшка дьякон, ты кого ищешь?
— Чорта, брат ситный, чорта, который весь мир мутит!
— в отчаянности вопиял дьякон. — Не видал ли
ты его, ангельская душенька?
— Видал! Он невдалеча здесь... Пойдем со мною,
дядюшка-дьякон... Я покажу тебе!
Филиппка подводил Даниила к дому ростовщика Максима
Зверева.
— Он тута... в подвальчике... — потаенным
шепотом объяснял Филиппка.
Даниил выпрямлялся, засучивал рукава гологузой куртки и
крестился, входя в темное логовище ростовщика:
— Ну, Господи, благослови! Да воскреснет Бог и
расточатся врази Его!
Через несколько минут в доме ростовщика поднимался такой
звериный вопль, что вся окраина остро и сладко
вздрагивала, густо собираясь в толпу.
Из подвального помещения вылетал похожий на моль низенький
старичишка с перекошенным от ужаса мохнатым личиком, а за
ним поспешал Даниил.
— Держите Вельзевула! — грохотал он
исступленной медью страшенного своего баса. Освобождайте
мир от дьявола! Уготовляйте себе Царство Небесное!
Пыльный и душный воздух окраины раздирался острым свистком
городового, и все становились веселыми и как бы пьяными.
За такие проделки не раз гулял по спинам Агапки и Филиппки
горячий отцовский ремень, да и от других влетало по
загривку.
Однажды случилось событие. На Филиппку и Агапку пришла
напасть, от которой не только они, но и вся окраина стала
тихой...
Пришла в образе девятилетней Нади, дочери старого актера
Зорина, недавно поселившегося на окраине и на том же
дворе, где проживали озорные ребята. Актер ходил по
трактирам и потешал там публику рассказами да песнями, а
Надя сидела дома. Всегда у окна, всегда с рукоделием или
книжкой.
Проходил Агапка мимо, посмотрел на девочку, тонкую,
тщедушную и как бы золотистую от золотистых волос,
падавших на тихие плечи, и неведомо от чего вспыхнул весь,
застыдился, вздрогнул от чего-то колкого и сияющего,
пробежавшего перед глазами и как бы сорвавшего что-то с
души его. Не стало вдруг Агапки, а появился другой,
похожий не то на Божью книгу с золотыми листами, лежащую в
алтаре, не то на легкую птицу, летающую по синему
поднебесью... Он даже лицо закрыл руками и поскорее
убежал.
В этот же день Филиппка тоже увидел золотистую девочку. Он
смело подошел к ней и солидно сказал:
— Меня зовут Филипп Васильевич!
— Очень приятно, — тростинкой прозвенела
девочка, — а меня Надежда Борисовна... У тебя очень
красивый костюм, как в театре...
Филиппка обрадовался и подтянул пестрые штаны свои.
После этой встречи его душа стала сама не своя.
Он пришел домой и попросил у матери мыла — помыться
и причесать его. Та диву далась:
— С каких это пор?
Филиппка в сердцах ответил:
— Вас не спрашивают!
Вымытым и причесанным вышел на двор. Встретил Агапку. Тот
тоже был вымытым, как в Пасху, но наряднее. На вычищенном
пиджаке висела медаль, и вместо опорок — высокие
отцовские сапоги. Молча посмотрели друг на друга и
покраснели.
Стали они наперебой ухаживать за Надей. То цветов ей
принесут, то яблоков, то семечек, а однажды Филиппка
притащил Наде чашку клюквенного киселя. Этот дар до того
восхитил девочку, что она смущенно и радостно приколола к
груди Филиппки белую ромашку. Агапка надулся, дал Филиппке
подзатыльник и расплакался от ревности.
Два дня они не разговаривали. На третий же Агапка подозвал
его и сказал:
— Хочу с тобою поговорить!
— Об чем речь? — спросил Филиппка, поджимая
губы.
Агапка вытащил из кармана серебряный гривенник.
— Видал?
— Вижу... десять копеек!
— Маленькая с виду монетка, — говорил Агапка,
вертя гривенник перед глазами, — а сколько на нее
вкусностей всяких накупить можно. К примеру, на копейку
конфет «Дюшес» две штуки, за две копейки
большой маковый пряник...
— Во-о, вкусный-то, — не выдержал Филиппка,
зажмуривая глаза, — так во рте и тает. Лю-ю-блю!
— На три копейки халвы, на копейку стакан семечек,
на две каленых али китайских орешков, — продолжал
Агапка, играя серебряком, как мячиком.
— Ну, и что же дальше? — жадно спросил
Филиппка, начиная сердиться.
Агапка пронзительным взглядом посмотрел на него и
торжественно, как «Гуак верный воин», про
которого рассказ читал, протянул Филиппке гривенник.
— Получай! Дарю тебе, как первому на свете другу! Но
только прошу тебя... — здесь голос Агапки дрогнул,
— не ухаживай за Надей... Христом Богом молю!
Согласен?
Филиппка махнул рукой и резко, почти с отчаянностью в
голосе, крикнул:
— Согласен!
На полученную деньгу Филиппка жил на широкую ногу, ни в
чем себе не отказывая.
Когда наелся он всяких сладостей, так что мутить
стало,— вспомнил проданную свою любовь и ужаснулся.
Ночью его охватила такая мучительная тоска, что он не
выдержал и расплакался.
На другой день ему стыдно было выйти на улицу, он ничего
не ел, сидел у окна и смотрел на кладбище. Дома никого не
было. Филиппке очень хотелось умереть, и перед смертью
попросить прощения у Нади, и сказать ей: «Люблю
тебя, Надя, золотые косы!»
Ему до того стало жалко себя, что он опустил голову на
подоконник и завыл.
И вдруг в думы его о смерти вклинилась обрадованная мысль:
— Отдать гривенник обратно! Но где взять?
Филиппка вспомнил, что в шкафу у матери лежат в коробочке
накопленные монетки. У него затаилось дыхание.
— Драть будут... — подумал он, — но
ничего, претерплю. Не привыкать!
Филиппка вытащил из коробочки гривенник. Выбежал на улицу.
Разыскал Агапку и сказал ему:
— Я раздумал! Получай свой гривенник обратно!
